Атеизм и нравственность

Так кому же и что позволено?

Нравственность и религия в принципе не связаны друг с другом, но у конкретного верующего индивида, особенно религиозно воспитанного с детства, могут коррелировать. Отказ от религии он может истолковать как отказ от нравственности. Отсюда и знаменитая формула Достоевского «если Бога нет, то всё позволено».

И действительно, если верующий убеждён, что нравственность тождественна его религиозности, то очевидно: разуверься он, и его нравственность может деформироваться. Но подобная корреляция нравственности и религиозности характерна именно для религиозных людей. А в отношении атеистов не работает, ибо атеист обычно понимает: нравственность — это одно, а религия, в догмы которой он не верит, — совсем другое. С другой стороны, фанатизм и начинается тогда, когда что-либо ставят выше нравственных норм, вкореняемых в обществе. Когда эти нормы начинают «исправлять» во благо чьих-то авторитетных мнений, противопоставляя, тем самым, нормы малой группы нормам большого общества. Когда сопереживание и сострадание подменяются рациональными соображениями или иррациональными верованиями. Бывает ли плохим воспитание? Бывает. Но плохое воспитание не лечится хорошими словами, в том числе религиозными. Как раз наоборот: дефекты воспитания лишь прячутся под хорошие слова и вместо обычного негодяя, поведение которого прозрачно для всех, мы видим почитаемого окружающими святошу-фанатика, оправдывающего своё негодяйство высокими мотивами. Лучше бы он остался просто негодяем. Как пишет Л. Митрохин: «заветному богословскому утверждению, что «без Бога нет нравственности», можно противопоставить другую и, на мой взгляд, более убедительную формулу: «Если есть Бог, то все позволено». Иначе говоря, ссылка на непререкаемую волю Бога позволяет в качестве нравственного представить самое тяжкое преступление. И тогда искренний верующий оказывается более беззащитным, чем свободомыслящие скептики и безбожники, поскольку авторитет Церкви парализует его колебания и сомнения в аутентичности толкования божественных предписаний».

Недаром гениальный немецкий философ Иммануил Кант, убеждённый христианин, кстати сказать, отказывался признавать первенство религии над нравственностью и напротив, полагал что именно мораль первенствует над религией, оправдывает её.

Никакие мотивы не могут служить обоснованием следования моральной норме, это следование безусловно. Даже любовь к Богу. Не говоря уже о желании райского блаженства или страха перед адом. Только признание самой моральной нормы как категорического императива, то есть безусловного руководства к действию, делают человека вообще нравственным, по Канту. Индивид же с другими мотивами в моральной сфере даже не безнравствен, а попросту нравственно невменяем. Хотя отсюда не следует, что такой человек должен быть непременно мерзавцем. Нет, он может даже любить ближнего. Но он – нравственно невменяем, поскольку его мотив лежит за пределами следования нравственной норме.

Я же думаю, что представление о том, что «всё» может быть «позволено» (кому бы то ни было), или о том, что человек руководствуется в своей жизни соображениями соответствия норме, сами по себе лишены оснований, исходят из очень сомнительной установки о чисто рациональной природе принятия человеком решений.

В реальности, думается мне, «позволено» человеку ровно то, что определяется сложившимися стереотипами восприятия окружающей действительности и реагирования на неё. И верующий, и атеист ориентируются в мире не как угодно, а так, как они сформировались и в конкретных социальных и исторических рамках. Свободный выбор имеется, но спектр решений, из которых реально осуществляется выбор (в отличие от решений чисто воображаемых, которые есть и могут даже осознаваться, но которые всерьёз и не рассматриваются данным индивидом) вовсе не беспредельный, а довольно-таки узкий и ничего таинственного или катастрофического там не происходит.

Да, бывают моменты личностных кризисов, когда спектр несколько расширяется, но и тут нет свободы произвольного выбора; возможны тяжёлые психические заболевания, но это — редкость.

Подпасть под чей-то непререкаемый авторитет, в силу чего совершить не свойственное обычно действие тоже может кто угодно – и верующий и неверующий, религия тут неспецифична. Однако эксперименты с гипнозом показывают, что даже в состоянии транса человека сложно заставить совершить действие, к которому он был до того категорически не склонен. Поэтому и верующие, и атеисты могут спать спокойно: для нравственности, для свободы в реальной, а не фантастической жизни бояться надо не отсутствия или наличия Бога, а чрезмерно выпитых алкогольных напитков или наркотиков, которые растормаживают психику и могут действительно привести к неприятным последствиям для нравственности и свободы индивида — как экзистенциальной, так и юридической. Так почему же эти, на мой взгляд, вполне очевидные соображения, не усваиваются множеством верующих, почему они с упорством, достойным лучшего применения, стремятся представить атеистов лишёнными не религиозности (с чем бы любой атеист согласился), а именно нравственности или, по крайней мере, представить нравственность атеистов чем-то ущербным?

Может ли верующий считать атеиста нравственным?

Причина, как мне кажется, состоит в том, что подавляющее большинство верующих чувствуют: несмотря на декларируемую подчинённость нравственности сфере религиозной, «духовной», вне сферы нравственности религия превращается во что-то не слишком серьёзное. Для христианина, например, фундаментальный вопрос всей земной жизни — это спасение для будущей жизни загробной. Но кто спасётся? Спасутся ли только христиане и во всех ли конфессиях? Положительный ответ, а тем более конкретизированный для одной из конфессий выглядит довольно абсурдным, поскольку современное сознание более или менее нравственного человека (фанатики не в счёт) ещё может примириться с мыслью о вечных мучениях (правда, с трудом), но лишь для закоренелых в пороке людей, кого-то вроде маньяков-убийц.

Но представлять себе миллиарды в аду только за то, что они «Богу не молились и не ведали поста» в 21 веке довольно странно. По крайней мере, сейчас сей вселенский «плач и скрежет зубов» вряд ли кого-то убеждает или пугает. Скорее, вызывает недоумение. Порой — отвращение.

Поэтому наиболее либеральные верующие и даже священнослужители признают: Страшный Суд будет производится на основании поступков, а не вероисповедания. Вот, например, выдержка из текста о. Сергия (Желудкова): «Последний суд совершается по принципу не теоретической веры, а ДЕЙСТВИЯ — не по тому, верили ли мы в Божественное достоинство Христа, а по тому, были ли мы МИЛОСЕРДНЫ к страдающим людям, с которыми отожествляет Себя Сын Человеческий. На правой стороне будут поставлены ДОБРЫЕ ЛЮДИ — независимо от их верований».

Впрочем, о. Сергия, ясное дело, всегда можно назвать обновленцем, да и вообще он под конец жизни был в служении запрещён. Но дело даже не в неортодоксальности и редкости подобного взгляда, а в том, что он нивелирует различия верующих и неверующих, сводит их к вторичным для дела спасения, чисто инструментальным вещам. Зачем нужны Таинства и обряды, зачем нужен весь огромный штат священнослужителей, немалое количество монахов по всему миру, все эти культовые сооружения, зачем нужна бесчисленная богословская литература? А сколько усилий было потрачено на молитвы, посты, обеты, сколько жизней изменили (а иногда и поломали) религиозные ограничения? И теперь оказывается, что без всего этого можно было обойтись, что спасение даётся просто «добрым людям»? Для чего же тогда нужна религия?

Правда, сам основатель христианства вроде бы действительно говорил: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки… Итак, по плодам их узнаете их… Не всякий, говорящий Мне: „Господи! Господи!“ – войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Матф.7:12, 20-21) Но Он же вроде бы и против таинств не возражал, и даже заповедал: «творите в Мое воспоминание»… И в конце концов, апостолов после Себя оставил. И обещал вернуться.

Как бы там ни было, но сейчас для христианина, по крайней мере, для православного и католика, спасение чётко связано вовсе не только с тем, чтобы быть просто «добрыми людьми», но в первую очередь, с сугубо религиозной деятельностью. И в то же время признаётся: для райских обителей ценна именно и в первую очередь нравственность. Каков же выход?

Он состоит в том, чтобы объявить всех, кроме представителей данной религии или конфессии, безнравственными, а их мнимые нравственные достижения – маскировкой или чем-то несущественным. Потому как светская нравственность без обязательной религиозной добавки теряет все свои достоинства.

Тогда для этих негодяев, слуг сатаны, рядящихся под «ангелов света», вполне естественно приготовление ада. Да, печально, что в раю окажутся только верующие, возможно, очень немногие. Но зато тем самым оправдывается трудная, полная ограничений и запретов жизнь верующего — ведь ради того, чтобы не попасть в ад, стоит немножко потерпеть. И не только в отношении неверующих оправдывается, но и в отношении собственной дорелигиозной жизни, если человек воспитывался в нерелигиозной семье.

Обычно такой верующий склонен делить свою жизнь на две неравноценные части: настоящее пребывание в вере и прошлое пребывание в неверии (по подобию «Исповеди» Августина). При этом второе своё состояние из первого мыслится как резко отрицательное, в частности, безнравственное. И не может не мыслиться: иначе зачем бы пытаться себя радикально ломать и менять? Поэтому можно с уверенностью прогнозировать: верующие лишь тогда признают, что их нравственность эквивалентна нравственности неверующих, когда религиозная деятельность не будет восприниматься как аскеза. А станет чем-то радостным, прекрасным, свободным, тем, что совершается с удовольствием, а не по принуждению. Даже если это самопринуждение.

Вот только возможна ли такая религиозность? Впрочем, Христос ведь говорил, что «иго Мое благо, и бремя Мое легко». Но и «людям это невозможно, Богу же всё возможно» — тоже говорил. Кто их, Богочеловеков, знает… Кроме Духа Святого, понятное дело.

Добавить комментарий